You are here: Home » ИСТОРИЯ » Героическая борьба русского народа за Родину по роману Алексея Толстого Пётр Первый»

Героическая борьба русского народа за Родину по роману Алексея Толстого Пётр Первый»

ИСТОРИЯPublished июня 13, 2009 at 17:46 Комментарии выключены


Найденные файлы
Героическая борьба русского народа за Родину по роману Алексея Толстого Пётр Первый» полная версия Закачек 8558 / Средняя скорость 4143 Kb/s
Героическая борьба русского народа за Родину по роману Алексея Толстого Пётр Первый» большая скорость Закачек 9052 / Средняя скорость 2742 Kb/s
Скачать Героическая борьба русского народа за Родину по роману Алексея Толстого Пётр Первый» по прямой ссылке Закачек 9888 / Средняя скорость 3018 Kb/s
Героическая борьба русского народа за Родину по роману Алексея Толстого Пётр Первый» torrent Закачек 9638 / Средняя скорость 3423 Kb/s
BitCash.ru — выгодная конвертация download-трафика!

«Народ» – значение этого термина в петровскую эпоху.
Отношение различных слоёв народа к государству и описанным в романе войнам.
Героизм русского народа в борьбе за Родину по роману «Пётр Первый».

Ныне слово «народ» означает всех людей, народившихся на данной территории, населяющих её и говорящих на одном языке. Но прежде его значение было более узким – оно охватывало лишь ту часть народа, которая имела права, иначе говоря, «благородных», то-есть аристократов, дворян и духовенство. Все прочие – от купцов любого уровня до последнего крепостного – относились к «третьему сословию» или «черни». Это ещё относительно либеральное понимание вопроса, распространённое, например, в Речи Посполитой, где народом считались магнаты и шляхта, а крепостные крестьяне как раз назывались «посполитыми», то-есть принадлежащими упомянутому народу. То же было, скажем, и во Франции, где в ту пору крепостных уже не было, но все не-дворяне и не-духовенство были «третьим сословием, прав фактически не имевшем. А вот в России самое слово «народ» было не в ходу, хотя «народишко» в романе Алексея Толстого найти можно. Но здесь все – от боярина-рюриковича до ясашного инородца были «холопами государевыми» и более никем. Иное дело, что между собой «верхи» и «низы» и здесь соотносились так же, но тем не менее нам следует учитывать, что понятие «русский народ» в ту пору охватывало всех «православных» и всех владеющих русским языком. Это при Анне Ивановне выделится «шляхта», а в 1761 году после «указа о вольности дворянской» прежнее служилое сословие, именно за служение получавшее поместья, станет сословием-паразитом, что сделает делом государственной необходимости уничтожение этого сословия – недаром первые интеллигенты-вольнодумцы появятся именно в этот период…
Но нас интересует петровская эпоха, а в начале её, в период правления Софьи – все составляющие русский народ сословия считались холопами великого государя, точнее – государства, которое было выше и важнее персоны самого государя. О личности на троне можно было поспорить и даже порезаться, но самое устройство державы считалось незыблемым, дарованным от бога. Между тем весь XVII век был веком развития, причём весьма стремительного, форм русской государственности, веком войн и восстаний, веком мирских и церковных потрясений.
Отец и рано умерший старший брат Петра немало сделали для укрепления самодержавной власти, для упорядочения государственного аппарата. Работа ещё была не завершена, но сделано было многое, так что Пётр не с пустого места начал. Но дело в том, что страны Западной Европы, не знавшие татарского ига, меньшие по размерам, находившиеся благодаря морской торговле с постоянных сношениях друг с другом и получившие возможность ограбления целых материков, развивались быстрее.
Если «Московия» не хотела быть разорванной на части западноевропейскими хищниками, то она должна была резко ускорить темпы своего развития, а это требовало ломки сложившегося в результате столетнего развития государственного аппарата, требовало прорыва к Чёрному и Балтийскому морям, требовало коренной перестройки экономики.
Скольких бы пядей во лбу ни был Пётр, он не смог бы выполнить эту задачу и даже понять её необходимость, не будь людей и целых слоёв общества, заинтересованных в её решении.
Ещё полумальчишкой он встречается с Францем Лефтртом, швейцарским французом, человеком широкого кругозора и авантюристом по натуре. Тот вводит его в кругу иностранцев, живущих в Немецкой слободе на Кукуе, там же Пётр встречает недавно торговавшего пирогами сына конюха Алексашку Меншикова. Всё это случайности, но время грозное, самой жизни Петра грозит опасность, приходится даже такому знакомству радоваться – всё же какая-то опора. Но ведь эти знакомства знакомят Петра и с теми слоями, которые стоят за спиной Алексашки и потешных солдат, с иноземными купцами, спокойно сознающими свою силу, могущество своих стран – в первую очередь голландцами и англичанами. И возникает стремление – сравняться с чужими странами, и возникает чувство опоры, «становой жилы» в своём государстве. Этой опорой станут для Петра как поднятые им «из грязи да над князи» Меншиковы и Бровкины, так и «торговые люди» в целом. Наиболее дальновидные представители боярской аристократии – Борис Голицын и Фёдор Ромодановский – встанут на сторону Петра не только исполнителями, но и советчиками, ряд администраторов и дипломатов – вроде обрусевшего голландца Виниуса, Прокофия Возницына, Емельяна Украинцева – будут по мере сил и разума претворять в жизнь выработанную программу, посланная на обучение за рубеж дворянская молодёжь поставит кадры исполнителей.
Но всё же главной силой, поддерживавшей Петра в первые годы его правления, будет купечество. И дело не только в денежной поддержке – ведь деньги Пётр «дерёт» со всех слоёв народа, со всех классов. Дело в моральной поддержке, в подталкивании, в том, что Пётр чувствует себя правым в борьбе за торговые пути, за развитие экономики страны, что из среды купечества он получает наиболее толковых помощников на вторые и третьи роли – тех «лейтенантов и капитанов», без которых никакие гениальнейшие «генералы и маршалы» победить не в состоянии.
И если уж он, помазанник божий, не гнушается «купчишками», то нетрудно ему привлекать и мастеровых, вроде Федосея Скляева, бывших крепостных, вроде Ивашки Бровкина и прибыльщика Курбатова. Ему ли, подозреваемого в том, что матушка Наталья Кирилловна пригуляла его от бывшего мордовского мужика – патриарха Никона, не понимать, что в человеке важна не сословная принадлежность, а разум и способности! Вот на кого опирается Пётр, вот чью поддержку он чувствует.
А как же остальные? «Верхи» скрипят зубами от обиды, воют от притеснений, но терпят – приучены со времён Ивана Грозного и Смутного времени терпеть от государя всё, если нет возможности заменить его. А царевич Алексей ещё не подрос, а на Софью после разгрома стрельцов надежд не осталось, значит – надо терпеть. Не понимают, ужасаются, но терпят, дают деньги, служат.
«Низы» в своей массе тоже терпят и тащат на своих спинах всё большие тяготы, но здесь всё больше и больше становится тех, кто терпеть уже не в силах. И люди бегут порознь, как Цыган, бегут группами, как ватага бурлаков, тянущая баржу Андрея Денисова для скопившихся в Выгорецкой обители таких же беглецов.
Многие становятся разбойниками – в романе можно найти не только шайку Овдокима, но и упоминание о Есмень Соколе, как сказали бы теперешние гангстеры, «боссе» десятков шаек от литовской границы до Москвы.
Тысячи и тысячи людей принимают участие в мятежах по всему государству. Вспомним конец первой книги романа: «Заполнялись застенки, и тысячи трупов раскачивала вьюга по крепостным стенам».
Сотни тысяч людей охватывает раскольничье движение, и в нём встречаются самые различные типы сопротивления государству вообще и петровским реформам в частности – от бегства в леса, от неучастия купцов-раскольников своими капиталами в мероприятиях Петра, к самосожжениям, к разговорам о пришествии Антихриста, к подмётным тетрадям распопа Гришки и открытой агитации на базарах Григория Талицкого (упомянутой Ромодановским в разговоре с Петром после Нарвского разгрома).
Память о Степане Рбзине жива повсеместно, его помнят мужики, стрельцы, московские посадские, донские казаки, с ужасом вспоминает о нём царица Наталья Кирилловна, и как песню заветную выпевает Овдоким свои воспоминания о том, как «поднималася голь, беднота перекатанная», как собраны были все обиды народные в грамоте, что была у казака Степана Тимофеевича, как хотели извести «всех богатеньких и знатненьких», как всю русскую землю было задумано «сделать пусто и установить на том пустом месте вольный казачий круг. Ах, не удалося это, голуби! А быть и быть тому». И с недоверием, но всё же и с надеждой встречает Овдоким (один из последних разинских атаманов) весть о том, что нашёлся человек вроде Степана, даже лучше…
Но ни роман не охватывает периода Астраханского восстания и Булавинской народной войны, ни эти грозные народные движения не охватят всего народа. Долго и старательно гнули на Руси людей, в массе своей они согнуты, и до распрямления им свыше двух веков осталось.
А когда дело доходит до участия в войнах, ведущихся Московским государством, то на первое место выступают доверие русских воинов к своим командирам и искусство этих командиров.
Армия в те годы становилась всё более оторванным от народа организмом. Пётр как раз и начал с разгрома стрелецкого войска, бывшего ещё полуармейским формированием (стрельцы лишь часть жалованья получали деньгами, но зато имели право заниматься ремёслами и торговлей). После Нарвы он и от дворянского нерегулярного ополчения откажется окончательно. Поэтому солдаты, оторванные на 25 лет от народа, непрерывно подвергаемые надзору в казармах и на войне, видят перед собой только то, что разрешено начальством.
И если это начальство умное, если можно на него положиться в том, что понапрасну на гибель не погонит, то остаётся одно – выполнять единственное выпавшее солдатам назначение в жизни: превращать врагов в покойников как можно успешнее, а если уж привелось погибать, так недаром.
И в этих общих рамках солдатской судьбы нужно найти отражение характера русского народа. Не то чтобы русские люди были высшей расы, но жили они в окружении более суровой природы, чем западноевропейцы, жили в стране, открытой ряд столетий набегам крымцев, а до того и казанцев, а до того четверть тысячелетия бывшей под тяжёлым ордынским игом. Жили в стране, несколько десятков лет назад ведшей тяжёлую войну за Украину с Польшей, потом со Швецией, потом опять с Польшей, потом с Турцией, так что память о войнах с сильными и хорошо вооружёнными врагами сохранилась почти в каждой семье.
И гнёт власти здесь был более диким и варварским, чем в той же Швеции, так что противостоять ему и не сломаться, сохранить потребное солдату-новобранцу телесное и психическое здоровье и впредь, – это было доступно лишь сильным среди сильных, находчивых, смекалистых, нередко озорных людей. Именно таким лихим солдатам, гоняющим чертей в аду, посвящены многие народные сказки.
И ещё одно следует помнить: не только войны прошлых лет, но и практический опыт мирного времени воспитывал в русском народе неприязнь к «немцам», ко всяким иноземцам, ибо наживать капитал в «варварской Московии» ехали обычно отбросы своих народов вроде поручика Мирбаха или герцога фон Кроа. Рыцари вроде Гордона, благожелательные советники типа Лефорта или просто честные специалисты вроде кузнеца Гаррита Киста были редкостью.
И потому набираемая с помощью рекрутских наборов русская армия была армией национальной, а потому гораздо более сплочённой и проникнутой патриотизмом, чем наёмные армии Запада.
Следует, правда, отметить, что шведская армия ни по качеству человеческого материала, ни по системе формирования русской армии не уступала, а по опыту, закалке и выучке, по вооружению своему была впереди не только новорожденной русской армии, но и большинства армий того времени. XVII век был веком шведской славы, знамёна со вставшим на дыбы львом победно развевались над польским Краковом, чешской Прагой, русским Новгородом, над датскими землями и над большей частью Германии во множестве войн. И тем интереснее проследить по роману Алексея Толстого эволюцию русских войск от Крымских походов Василия Голицына и Азовских походов Петра до падения Юрьева и Нарвы, на которых и оборвался роман из-за смерти автора.

Вот Крымские походы. Мы лишь мельком узнаём о действиях украинских казаков на Днепре, мы «идём» с главным войском к Перекопу. Ратники убеждены, что «эта война – справедливая». Как можно, чтобы из-за татар оставалось нераспаханной столько земли – и какой земли!
Но вспомним всю путаницу и бестолковщину этого похода, неудачный выбор направления, нерешительность и неумелость командования, и поймём причину бесславного окончания обоих походов.
Вот потешные забавы молодого Петра сменяются серьёзным занятием военным делом. Семёновский и Преображенский полки становятся силой, о которой иноземцы говорят, что «и Мориц Саксонский не постыдился бы такого войска». Но обучить так же всё войско – времени нет. К Азову идёт войско, утратившее прежнюю организацию и не приобретшее ещё новой. Оно перестало быть войском и стало сбродом. Тут направление удара выбрано верно, каланчи на Дону захвачены казаками-добровольцами, но генералы грызутся между собой, часовые стоят на постах будто бы лишь для того, чтобы их резали подползающие к русскому лагерю янычары, а когда казаки и семёновцы с преображенцами врываются во время штурма в крепость, московские стрельцы и солдаты других полков отказываются идти в бой, и штурм отбит с огромными потерями. Нет флота – и нечем перекрыть поток турецких подкреплений. Нет умелых сапёров – и взрыв заряда под турецкими стенами замечен турками, они подводят контрмину и поворачивают взрыв на русский лагерь. Второй Азовский поход кончается успешно лишь потому, что наспех построенный флот отрезает Азов от подмоги с моря, а так все штурмы турками отбиты. И параллельно мелькает упоминание об успехах в низовьях Днепра «опытного воеводы» Шереметева, занявшего вокруг устья Днепра ряд малых крепостей. У него было войско старого образца, ещё не подвергшееся ломке, которая особенно болезненна, когда приходится спешить.
Не успели подписать мир с Турцией, как начинается война со Швецией, несомненно более грозным противником, уже успевшим с одного удара вывести из войны союзную Данию. И недавняя бестолковщина повторяется в увеличенном масштабе. Неудачен выбор направления главного удара на Нарву. Обозы с пушками застряли в грязи. Офицеры-иноземцы – порядочная дрянь в большинстве случаев. Солдаты не понимают, зачем их сюда погнали, и, ещё не видя врага, уже собираются первые пули направлять в офицеров. Пушки до крайности разнокалиберны, некоторые отлиты ещё при Иване Грозном. Когда начинается обстрел Нарвы, выясняется, что порох – дрянь, «только воробьёв пугать», а если увеличить заряд – рвутся пушки…А шведы идут на выручку крепости, и дворянская конница, имеющая задачу сдерживать их, бежит без боя. Она и вдень Нарвской битвы побежит без боя, она уже не годится для тогдашней войны…
Пётр наконец-то понимает: с таким войском не победить. Чтобы здесь пушка выстрелила, её надо в Москве зарядить. И он бросает армию и кидается организовывать оборону страны на рубеже Новгорода и Пскова. А оставленная сбежавшими к шведам офицерами-иноземцами, часть которых успели перебить свои же солдаты, лишённая связи между частями, не имеющая почти никакого боевого опыта (только три полка были под Азовом), русская армия дерётся восемь долгих часов, ломает все планы шведов, и те несут огромные потери, вместо охвата русских флангов прорывают центр и завязают в захваченном там обозе… И потери врага, и усталость его таковы, что шведы не только соглашаются на отход русской армии со знамёнами и ружьями (хотя в нарушение договора часть полков разоружили и оставили в плену всех русских офицеров и генералов), но ещё и не решаются идти вглубь страны, остаются зимовать, а весной уходят основной силой в Польшу и там застревают на несколько лет. И хотя в Ливонии оставлен боевой генерал Шлиппенбах с третью шведской армии, русские получают необходимую передышку, вырванную смертным упорством обречённой на разгром русской армии под Нарвой.
И именно этот кризис государства, когда вся Европа хохочет над бегством «вшивых ратей царя варваров», завершается доселе небывалым качественным скачком. Не было бы счастья – несчастье помогло. Потеряна вся разнотипная и разнокалиберная артиллерия – начинают выпускаться строго равнокалиберные орудия трёх разновидностей, так что не нужно мучиться с подбиранием ядер к каждой полевой, крепостной или конной пушке. Впервые возникают конная артиллерия и пехота на телегах. Разведка выявляет врага, так что в решающий момент русские оказываются в решающем месте в решающее время и пока что давят шведов Шлиппенбаха числом, но с каждым разом растёт их умение. Впервые в мире русские примыкают штыки к ружейным стволам сбоку, а не втыкают их в стволы, что позволяет и стрелять, и колоть, не отвлекаясь для смены положения штыка, а это позволяет совместить мушкетёров с пикинёрами и удваивает силу пехоты. Опять-таки впервые возникают части отборных бойцов, вооружённых ещё и гранатами – гренадёров, способных раздробить вражеский строй взрывами и разбросать его штыком и умением драться врукопашную. Опять-таки впервые в мировой практике перетаскиваются по суше из Белого моря в Ладожское озеро корабли по трассе нынешнего Беломорканала. И после этого начинается движение русской армии вдоль Невы к морю с одновременным опустошением Ливонии армией Шереметьева и созданием непроходимой зоны для битого уже несколько раз Шлиппенбаха. Выйдя в устье Невы и захватив абордажем с нескольких лодок два шведских корабля, русские основывают Петропавловскую крепость, от которой пошёл город Питербурх, ставший потом Санкт-Петербургом, а на острове Котлине возникает форт Кроншлот, который станет Кронштадтом. Прорыв к Балтийскому морю по верному на сей раз направлению удара завершён…
Мы видим по роману, как растёт мастерство русских солдат, как они сами уже рвутся в бой, их не надо уже манить «вином и бабами». Они уже целую эскадру захватывают с лодок на Чудском озере, они отталкивают лодки от берега островка, на котором стоит яростно отбивающаяся шведская крепость Нотебург, чтобы отрезать себе пути к отступлению – победа или смерть! Мы видим рост их доверия к командованию и видим, что это командование готово к ведению большой войны и достойно доверия солдат. И в Юрьеве, и в Нарве Пётр не стал гнать людей наобум, а выискал слабые места у этих крепостей и обеспечил артиллерийскую поддержку пехоте. «Машкерадный бой» у стен Нарвы ослабил на треть нарвский гарнизон, а «летучая пехота» Репнина на телегах перехватила шедшего выручать Нарву Шлиппенбаха, что обрекло Нарву на гибель. Уже сейчас русская армия созрела для ведения войны на равных, но Пётр осторожен, и ещё пять лет – до битвы при Лесной будет уклоняться от генерального сражения, но когда дойдёт до Полтавского боя, то слывшее непобедимым лучшее войско Европы будет за два часа раздавлено, а остатки его на другой день сдадутся в плен.
Это в роман уже не попало, как и ожесточённая защита белорусским, русским и украинским народами своей Родины во время вторжения армии Карла XII в их земли. Он не смог пройти на Москву напрямик, свернул на юг, был вымотан партизанской борьбой и стойкостью гарнизонов крепостей и полевых русских войск, так что именно к этой фазе Северной войны должно было относиться заглавие данного сочинения.
Но уже из того, что успел описать в своём романе, до сих пор не нуждающемся в изменениях с исторической точки зрения, Алексей Николаевич Толстой, мы видим, как «Россия молодая, в бореньях силы напрягая, мужала с гением Петра», как рождались в народе новые черты его национального характера, позволившие ему выстоять в последующие два тяжёлых века и первому на планете совершить революцию и создать своё собственное, народное, а потому непобедимое государство.

Мой блог находят по следующим фразам


Tags: , , , , , , , , , , ,

Извините, комментирование на данный момент закрыто.